?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

ВОЛКОГОЛОВЫЕ (5)

Оригинал взят у putnik1 в ВОЛКОГОЛОВЫЕ (5)


Время-Не-Ждет

Думаю, каждый, прочитавший предшествующие части "Волкоголовых", согласится: байки о «жестокой и беспощадной российской экспансии» и «угнетении Москвой коренных народов» и есть байки. Все без исключения бунты башкир были вызваны исключительно злоупотреблениями на местах, и во всех без исключения случаях вмешательство Москвы восстанавливало порядок силой не столько оружия, сколько закона, даже тогда, когда нарушение закона пошло бы на пользу власти. Лучшее свидетельство - результат бунта 1705-1711 годов. Петр был жесток, Петр ставил державный интерес превыше всего, Петр не прощал мятежников, тем паче, если их действия играли на руку врагу, - и все-таки требования башкир были удовлетворены, как законные, и никаких репрессий не последовало. А тем, кто скажет, что Петру было важно любой ценой закрыть проблему, в связи с чем он и пошел на уступки, отвечу: будь  так, император, умевший помнить и добро, и зло, расплатился бы с бунтовщиками сполна, когда война со шведами завершилась победой. Однако случилось совсем иначе: в 1721-м на виселицу пошли не Алдар и не Кусюм, а зарвавшиеся прибыльщики и даже полковник Сергеев, к коррупции отношения не имевший, а всего лишь слишком рьяно выполнявший царскую волю, но при этом позволивший себе зарваться. А это говорит само за себя, и спорить не получится. И тем не менее...



Тем не менее, жизнь не стоит на месте. Право правом, но России были необходимы заводы. А значит, и залежные уральские земли, о богатствах которых ходили легенды. Россия выходила в Великую Степь. А значит, не могла обойтись без строительства новых форпостов, обеспечивающих покой новых вассалов и караванных путей. И всему этому мешали башкиры, согласные жить только по жалованным грамотам Грозного, и никак иначе. Собственно говоря, в новых условиях башкиры со своими вольностями были анахронизмом, что понимали все, кто хоть как-то занимался проблемой, от управленцев и военных до геологов и геодезистов. Скажем, Артемий Волынский, один из умнейших людей своего времени, в бытность свою казанским губернатором (1730-й) составил специальную аналитическую записку, полностью посвященную башкирскому вопросу, указывая, что вопрос этот рано или поздно придется решать, поскольку «наш век иной, нежели век минувший, и по-старому жить никак не выйдет, хоть лоб разбей. Потому уповаю я неправильным, что не совершенно известно о состоянии башкирского народа, который мы внутри государства, почитая себе подданными, имеем, а имеем ли, то Бог весть». Вскоре на стол императрице лег и доклад Ивана Кирилова. Обер-секретарь Сената указывал, что в связи с появлением в Степи нового, неизвестного и очень воинственного народа (джунгар) и просьбой Абулхаира, хана Младшего казахского жуза о приеме его в подданство, остро необходимо поставить в устье реки Орь «сильную крепость с торгом», следствием чего, по его мнению, в будущем могло бы стать покорение ханств Средней Азии. Эту идею поддержали решительно все советники, с мнением которых императрица считалась, и в конечном итоге Анна Ивановна, все обдумав, изволила 1 мая 1734 года начертать «Город при устье реки Орь строить и дать ему  имя впредь Оренбург». Также указывалось определить места и для других «должных крепостей, равно и заводов». Мгновенно выделили средства, а для исполнения монаршьего повеления создали особую Оренбургскую экспедицию во главе с (назвался груздем, полезай в кузов) Иваном Кириловым, в помощь которому был придан князь Алексей Тевкелев, лучший специалист Империи по восточному вопросу.

Чужие здесь не ходят

О делах столичных башкиры, разумеется, в подробностях знать не могли. Но ситуацию чувствовали и старались по мере сил отслеживать, как на уровне слухов, так и скупая новости и у мелких уфимских чиновников. О задачах же Оренбургской экспедиции им и вовсе стало известно почти что из первых рук: один из толмачей Кириллова, мулла Токчура Алмяков отправил гонца к своему другу Кильмяк-Абыза Арушеву, влиятельному бию Ногайской дороги. В конце 1734 года близ Уфы состоялся съезд тарханов на предмет, что делать. Мнения разделились примерно поровну, в зависимости от того, кого вопрос (по месту жительства) тревожил больше, а кого меньше, в связи с чем было решено подумать еще какое-то время (благо, оно пока еще было), и на следующий курултай, в апреле 1735 года съехались уже только те, кто твердо решил «всеми силами противиться и город Оренбург строить не давать». В связи с единством взглядов, обсуждать было нечего, и двум почтенным людям было поручено сообщить Кириллову мнение съезда. Так что, 15 июня в ставку Кириллова, уже покинувшего Уфу, прибыли гости. Разговор был краток: Ивана Кирилловича уведомили, что если правительство не откажется от планов постройки Оренбурга, пусть пеняет на себя.

Согласно наставлению съезда, ходоки вели себя жестко, однако коса нашла на камень. Усмотрев в их поведение «ущемление чести Государыни», Кириллов приказал заковать гостей  и допросить с пристрастием, в результате чего один из них умер от разрыва сердца, экспедиция же, как и предполагалось, двинулась на  Орь, - и очень скоро выяснилось, что послы не блефовали. Уже 1 июля большой, - не менее 3 тысяч сабель, - отряд бунтовщиков сел на хвост Вологодскому полку, охранявшему отставший от основных сил обоз. Правда, нападавшие были, в конце концов, отогнаны, но в ходе длившихся почти неделю стычек погибло около 60 человек, в том числе и комполка Чириков. И это был только первый звонок. Экспедиция еще шла, а край уже полыхал, причем не стихийно, а по плану, принятому на курултае: уже в середине июля «воровские орды» во главе с Акаем Кусюмовым (сыном известного нам Кусюма и внука не менее известного нам Тюлекея), атаковали крепости Старой и Новой Закамской линий, а затем, вырвавшись на оперативный простор, осадили Мензелинск, Заинск и многие другие города левобережья Камы. Штурмы, правда, успехом не увенчались, но русские села, лежавшие на пути башкирских отрядов, были уничтожены, причем вели себя башкиры с ранее не присущей им жестокостью, вырубая мирное население без оглядки на пол и возраст, но особенно беспощадно расправлялись с «новыми христианами». Естественно, были блокированы все коммуникации, а в августе бунтовщики разгромили крупный, хорошо охраняемый продовольственный обоз, поставив строителей Оренбурга на грань голода.

Лаской или таской

В столице, где Оренбургская экспедиция считалась государственным проектом первостепенной важности, на известие о мятеже отреагировали мгновенно. Уже 13 августа была сформирована Комиссия башкирского дела, военно-политическим руководителем которой стал генерал-лейтенант Румянцев, получивший инструкцию «употребляя в начале всякие пристойные, добрые способы и уговариванья,.. а ежели оные добрые способы для скорейшего усмирения их не преуспеют, то в таком случае употребить оружие, и против тех возмутителей неприятельски действовать...». В сущности, предлагалось действовать старыми, хорошо апробированными методами, не раз оправдывавшими себя в прошлом: не допуская разрастания мятежа, «замирить» башкир путем уступок, - и Алексею Ивановичу такая методика была по душе. А вот Кириллову, в отличие от многих понимавшему смысл происходящего, - нет. Уже 16 августа он направил в Сенат письмо, убедительно разъяснявшее, что компромисс невозможен, поскольку «мирный путь» означает отказ от строительства Оренбургской линии со всеми проистекающими из этого последствиями, а коль скоро так, то усмирять бунт необходимо раз и навсегда. Для чего, по его мнению, следовало, опираясь на «верных» башкир и всячески привлекая к сотрудничеству «припущенников», строить вдобавок к Оренбургу дополнительные крепости, ибо «никак не возможно одною Уфою, сколько б она многолюдна ни была, такую великую обширность обнять» и максимально увеличить гарнизоны. А главное, «наистрожайше пресекать» любое сопротивление, «учреждая без пощады розыски и виновным казни».

Точка зрения Кириллова была по российским понятиям слишком непривычна, а главное, шокирующее откровенна, и Анна Иоанновна сочла за благо для начала действовать по старинке. Тем паче, что шла война с Турцией и с мусульманским бунтом в сердце Империи, к которому, как полагали (и правильно полагали) в Тайной канцелярии, приложили руку спецслужбы Порты, следовало кончать как можно быстрее. Такой подход был по душе и Румянцеву, в кратчайшее время разославшему по всем дорогам призыв прекратить «замешания» и прибыть в Мензелинск с повинной. В воззваниях особо отмечалось, что обсуждению не подлежит только вопрос о строительстве Оренбурга, а все прочие претензии будут рассмотрены, учтены и решены по справедливости. Если же такие условия не подходят, то кто не спрятался, я, генерал-лейтенант Румянцев, не виноват. Призыву вняли многие, в первую очередь, из взявшихся за оружие из чистого принципа: немало влиятельных старшин (в том числе, кстати, и Акай Кусюмов), явившись с повинной в Мензелинск, получили полное прощение и разъехались по юртам. Правда, Кильмяк-абыз и другие бии Ногайской дороги, интересы которых строительство Оренбурга затрагивало впрямую, внять увещеваниям не пожелали, но бунт на Казанской дороге осенью почти угас, а эпицентр событий с запада сместился на юг и восток.

Новое мышление

Примерно в это время, с подачи идеологов типа муллы Бепени Торопбердина, полагавшего ненормальной ситуацию, когда мусульмане подчиняются «неверным», зазвучали призывы к джихаду. Теперь бунтовщики расправлялись уже и с «верными» башкирами, не примкнувшими к ним изначально или сложившими оружие, определяя их, - чего ранее не бывало, - как «мунафиков» (отступников), а «припущенников» (мишарей, тептярей и бобылей) силой вынуждали браться за оружие, в ответ на что зависимые люди сотнями бежали к русским, вступая в формируемые теми иррегулярные полки. Короче говоря, вовсю торжествовал принцип «Кто не с нами, тот против нас», и в такой обстановке инструкции, данные правительством Румянцеву утратили всякий смысл, поскольку всех, кого можно было уговорить по-хорошему, уже уговорили. На какой-то момент глава Башкирской комиссии растерялся, засыпая Петербург просьбами о дополнительных указаниях. Зато Иван Кирилов, крайне довольный тем, что жизнь подтверждает его правоту, никаких сомнений не испытывал, отвечая на жестокость бунтовщиков жестокостью не меньшей, а куда большей, благо, его помощник Алексей Тевкелев знал в таких вещах толк и комплексов не испытывал. К слову сказать, интересная фигура. По сей день так и не выяснено, был ли Кутлу-Мухамет Маметулы крещен, но сам он предпочитал называться исключительно Алексеем Ивановичем, был замечен Петром, служил при нем личным «толмачом по секретным делам» (то есть, в разведке), великолепно зарекомендовал себя в Персии. Еще лучше – в переговорах со степным ханом Абулхаиром, фактически единолично добившись присоединения Малого жуза к России, за что в 1734-м получил чин полковника.

Короче говоря, полиглот, умница, умелый администратор, храбрый воин и тонкий дипломат. Даже больше. Петр Рычков в «Истории Оренбургской» указывает, что «киргиз-кайсаки, башкирцы и прочие народы за силу и убедительность его речей почитали его человеком сверхъестественным и едва ли даже человеком». Так вот, полковник Тевкелев не просто полностью поддерживал Кирилова, но настаивал на большем. «Как сам природный азиатец и с азиатцами дружный, - писал он, - свидетельствовать могу, что оные азиатцы милость и ласку принимают как слабость, а слабости не любят, если же быть суровым, такое только обращение им и в науку, и по нраву». Так и действовали. Лучший пример: вошедшая в сказания деревня Сеянтус, все население которой (около тысячи душ) было, согласно тому же Рычкову, «за одну ночь перестреляно и штыками переколото, а иные забраны в один амбар и тут огнем сожжены». Инцидент прогремел столь скандально, что Румянцев подумывал даже, не отдать ли Тевкелева под суд, однако полковник дал исчерпывающие объяснения своему «зверскому деянию». Согласно его рапорту, узнав о «скоплении близ многой воровской силы, числом тысяч в пять» и располагая всего лишь двумя тысячами штыков и сабель, из которых «к делу вполне были готовы драгуны, тептярские же и мишаркие люди, хоть и храбры, выстоять едва ли б смогли», военным советом было решено «к оному воровскому многолюдному собранию за показанными обстоятельствами не пойти, а пойти для искоренения и выискивания воров» в одну из мятежных деревень, встретив же там сопротивление (жители попытались атаковать спящих солдат), сделал то, что сделал, поскольку «хотя то и зверство, но и нравы тут зверские, а услыхав про такое, бунтующие согласники могут приттить в страх и разделение, ибо принуждены будут своих жен и детей охранять». Далее Алексей Иванович выражал готовность «пострадать», однако командующий, учитывая, что тактика полковника себя оправдала («многая воровская сила» после резни в Сеянтусе таки разбежалась по домам, так в войну и не вступив), дело постановил закрыть.

Новый курс

Как бы то ни было, невозможность решить вопрос по старинке, не отказываясь от строительства Оренбурга и заводов, в столице поняли, придя, кроме того, к мнению, что «священная война» окончательно подтверждает соучастия в случившемся вражеской (крымской и турецкой) агентуры, что, в принципе, было не столь уж далеко от истины. В связи с чем, действия Тевкелева были признаны «здравыми», а точка зрения Ивана Кирилова, полгода назад сочтенная чересчур радикальной, становится востребованной. В феврале 1736 года Анна Иоанновна подписала два Указа на основе его проектов, юридически закрепив новации. Для защиты «всякого мирного люда» (православных и «верных магометан») предписывалось «где возможно, селения укрепить полисадником или окопать рвами, а для обороны, ежели надежные люди, определить ружья». То есть, создавали своего рода «милицию», в то же время запрещая башкирам «владеть оружием и ковать оное, для чего кузницам их разорение учинить». Для природных воинов и охотников такой запрет означал коренной перелом жизненных устоев. Но еще убойнее оказались статьи Указов, фактически отменявшие жалованные грамоты Грозного. В частности, отменялся действовавший около века запрет на продажу и долгосрочную аренду вотчинных угодий. Отныне разрешалось покупать и закреплять за собой эту землю разрешалось всем, кто того пожелает. Еще сильнее по «старым правам» били «милости», вводимые Указами для «припущенников». Служилым мишарам предоставлялось право «от башкирцев быть вполне отделенными, и за их верность и службу... земли и угодья, которыми они по найму у башкирцев владели, те дать им вечно, безоброчно», а тептяри и бобыли «за претерпенное их разорение от воров-башкирцев» освобождались от зависимости и объявлялись «своих земель полными хозяевами». 

О том, что с момента обнародования Указов за участие в мятежах, в какой бы форме оно ни выражалось, полагались жестокие наказания, наказания, говорить излишне. А чтобы сомнений не возникало, местному начальству было четко указано, что «бунтовщиков всякими мерами искоренять и жилища их разорять, а пойманных воров с подвориками... на страх другим, по своей воле на месте казнить смертию...» отныне не их право, а их долг и обязанность. Что и стали претворять в жизнь - Кирилов, похоже, с удовольствием, а Румянцев с чувством облегчения от того, что стало, наконец, ясно, что делать. А поминание «подвориков» и вовсе развязывало руки. Называя вещи своими именами, это был террор. Но террор обоюдный. Бунтовщики, терпя поражения, вымещали досаду на мирном населении, причем в масштабах, заслуживших отдельного рапорта в столицу («...воры многих доброжелательных башкир побили, домы их без остатку разорили»), «доброжелательные башкиры» и (особенно) «припущенники» из разоренных деревень отвечали им«оком за око». На этом фоне поведение регулярных войск выглядело очень даже прилично.

А нас-то за что?

Как и предполагалось, «метод Тевкелева» плюс (на основе тех же Указов) массовые казни в Мензелинске довольно быстро возымели должный эффект. Войск в крае скопилось много, счет «двухсотых» шел на тысячи (говорят, зашкалило за пять), и мятежники, осознав, что имеет место система, а не эксцессы исполнителя, впали в ступор. Сами они позволяли себе многое, но оправдывали себя «священной войной», а вот реакция русских их поразила. Живя бок о бок уже почти два века, они не предполагали, что те способны действовать таким образом. Раньше, даже при Петре, гибли едва ли сотни, ни о каких массовых репрессалиях речи не было, под честное слово отпускали даже пленных, взятых на поле боя, а вешали по итогам десяток-другой «пущих заводчиков», крымских агитаторов и отморозков, запятнавших себя кровью мирного населения. Теперь же шанс уцелеть был только у сложивших оружие. И то далеко не у всех: право на жизнь нужно было еще доказать. Понять, что случилось, вожаки бунта не могли. «Кажется мне, - писал Бепене его коллега-мулла Юлай, один из лидеров мятежа на Осинской дороге, - Аллах подменил русских или лишил их разума. Они ведут себя не как русские, и это внушает страх». Судя по всему, он был прав: после кровавой весны 1736 года активность бунтовщиков пошла на убыль и к осени на четырех дорогах наступил затишье. Десятки старшин из числа «упорных» (вроде Кильмяк-Абыза), распустив отряды, поехали в Мензелинск присягать,  «непримиримые» типа Бепени куда-то сгинули, а Тевкелев, отложив саблю, занялся основанием Орска и Челябинска. После чего многие решили, что все кончено.

А между тем, это самое всё только начиналось...


Продолжение следует.


promo chipstone january 25, 2012 09:41 16
Buy for 10 000 tokens
Совершенно не думаю, что кому-либо стоит это делать. Но если вдруг окажется невтерпеж, то это очень дорого. 10800 жетонов сразу. Просто, чтобы не было дурных идей.

Profile

chipstone
chipstone

Latest Month

August 2017
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Paulina Bozek